В Шереметьево, при посадке в самолет на Питер встретил старого знакомого. Вместе служили срочную под Выборгом. Разговорились. Приятель был москвичом, а я летел домой.

— По делам? — спросил я.

— Да нет, на выходные, проветриться. На белые ночи пригнал к вам яхту, походить по Балтике, рыбку половить.

— Растут люди, — заметил я. — Яхта в Питере, дача в...

Он не дал закончить:

— Расслабься. Яхта трейлерная. Вожу как прицеп, за машиной.

Я заинтересовался.

— Дачи на колесах видел, а вот яхты — пока нет.

— Есть предложение: приглашаю на прогулку. Сможешь поглядеть на места боевой службы. Сейчас лодка в Выборге, в прошлые выходные я ходил в тамошние шхеры. Погуляем и вернемся в Питер. Глотнешь морского воздуха и все такое:

Особых планов на уикенд у меня не было. Семья “готовилась” к школьным выпускным экзаменам детей, и я согласился:

— Вот он, мой аппарат! — Мы шли через мост к яхт-клубу, и приятель с гордостью показал рукой на какие-то яхты.

Подходя к пирсу, я с любопытством разглядывал несколько посудин с мачтами, которые качались на воде; ни у одной колес не было. Под словом “аппарат” я понимал нечто клепано-заумное, на подобие мелькнувшего в памяти алюминиевого катера с колесами. Кажется, он именовался “Прогресс”. Но яхта оказалась ладной, гладкой и блестящей, с удивительно плавными формами и очень по-женски выразительными темными “глазами” — иллюминаторами. На палубе копошился здоровенный мужик с красной физиономией. Увидев нас, он загодя и широко заулыбался.

— Главный-старший и единственный матрос моего корабля, а так же выпускник местной лоцманской школы имени народного героя Ивана Сусанина, — отрекомендовал его приятель.

— Брось, Филатыч. Это все твои электронно-вычислительные карты да компьютеры. Я сразу сказал, что в них глядеть можно только на трезвую голову. А где ее взять после рыбалки? — весело оправдывался главно-старший матрос.

На борт меня пустили, только заставив надеть практически новые кроссовки с белыми подошвами. Яхта внутри оказалась гораздо большей, чем снаружи. Приятель сразу залез к себе в каюту и оттуда, переодеваясь, принялся вещать.

— Значит, так. Теперь, старина, я для тебя капитан-узурпатор. А ты, старая плешь, — юнга. На борту водкой командую я!

— Может, лодкой? — осторожно вставил я.

— Нет, именно водкой. Лодкой — само собой. А ты драишь палубу и лазаешь в холодильник за ней, за самой, по моей команде.

Зная добродушный характер бывшего сослуживца, я принял игру и в течение получаса с вниманием выслушивал наставления по морской жизни на парусном судне.

Вышли примерно через час и двинулись под мотором по узкому фарватеру Выборгского порта. Капитан все звонил пограничникам и объяснял свою роль на судне. В планах ожидаемой морской жизни был заход в бухту “типа устье ручья” с забросом хитроумных снастей для вылова рыбы “типа форель” или, на крайний случай, “типа лосось”. В рыбной ловле я понимал ровно столько, сколько известное домашнее животное в цитрусовых, поэтому принимал все на веру.

На яхте освоился быстро, да и делать, если честно, было нечего. В разговорах о прошедших почти 20 годах после службы иногда тянул какие-то веревки, пытаясь запоминать непонятные слов, помогал накрывать стол в каюте. Море было ласковым, сине-зеленым за бортом и темно-синим у горизонта. Яхта с легким креном шелестела по воде в направлении к поросшим соснами скалам. Бухту нашли к вечеру, почти около самой границы.

— Когда я скомандую, бросишь якорь, — сказал Капитан, достав из ящика в палубе цинковую железку хитрой формы.

Заходили в бухту под пиканье сигналов мудреной навигационной системы — яхта была буквально нашпигована ею — и рев “Русо матросо” группы “Чиж и компания” из динамиков стереосистемы. Якорь бросить так и не пришлось. То ли прослушал команду из-за “чижового” рева, то ли ее вообще не было. Закончилось тем, что Матрос просто спрыгнул в воду с носа, одерживая яхту; глубина ему была по колено.

— Закрой рот! У нас киль подъемный. Сказал “в ручей” — значит “в ручей!” — Капитан без устали балагурил, довольный произведенным впечатлением.

Тем временем Матрос тащил яхту за привязанную к носу веревку вдоль берега, выбирая место для стоянки. Самое смешное, что, выпив “за приход”, Капитан с Матросом наловили таки рыбы. Сначала были щуки, а потом подцепили и лосося. Описать ужин в шхерах, с жареной свежепойманой лососиной под водочку из холодильника невозможно. Помню только, что “упасть” на койку в одежде мне не разрешили и, вдыхая запах свежих простыней, я заснул с мыслью: “о цэ життя!”

Следующим утром, ввиду полного отсутствия ветра, было решено выдвигаться в сторону города-героя, используя вынужденно малый ход “аппарата” для ловли судака. Капитан поручил ответственное дело по управлению полусонной яхтой Матросу, а меня всячески пытался заинтересовать приемами лова хитроумной рыбы. Было жарко и солнечно. Матрос в надвинутой на нос панамке дремал. Время от времени резко дергался, возвращаясь в вертикальное положение. Яхта при этом виляла, что весьма донимало Капитана. Не стерпев, он рявкнул прямо в ухо разомлевшему Матросу:

— Достать деглюкатор!

Матрос, на удивление, не стал отругиваться, а с блаженной физиономией нараспев протянул: “Вот, так бы сразу, а то б заснули все равно!”, после этого исчез в каюте. Я ожидал его появления, по крайней мере, при подносе со стаканами, потому как в моем понимании “деглюкатором” в данном контексте должен быть бодрящий и горячительный напиток, призванный прогнать дрему и внести разнообразие в сонное скольжение по дремлющей Балтике.

Но Матрос появился с черным бруском, из которого торчал полированный белого металла ствол — явный “деглюкатор”, достойный фантазии Леонида Гайдая. Я задал идиотский вопрос:

— А это не больно?

Матрос хищно осклабился, отодвинул меня с кормовой банки и со щелчком вставил брусок между сиденьем и румпелем.

— Видите ли, Митя, — начал менторским тоном Капитан. — Когда долго и нудно держишься за руль, вглядываясь в далекий горизонт, у нормальных людей, — тут он коснулся рукой вначале меня, затем себя, — возникают глюки. Средство избавления от этого явления и называется “деглюкатор!..”

Последнее слово Капитан и Матрос произнесли хором. Тут деглюкатор коротко хрюкнул, и румпель дернулся.

— Закрой рот! — опять сказал Капитан. — Это — обыкновенный авторулевой. Может рулить сам, а может по командам от бортовой навигационной системы. — Теперь Матрос вынес уже поднос, и мы выпили за авторулевой холодной водки.

Яхту вскоре стало плавно приподнимать и опускать на морской зыби, но авторулевому это явно не мешало. Еле различимый след за кормой по-прежнему оставался идеально прямым. Я задремал и встрепенулся от весьма энергичных перемещений по яхте Капитана и Матроса.

— Редкое дело, — сказал мне Капитан, — ветер с Оста. Щас жахнет. — Там, куда он указал рукой, небо сильно потемнело, и горизонт исчез в серой пелене. Пришел первый порыв ветра, за ним еще и еще с усилением.

— Ну вот, как домой — так в морду, — погрустнел Матрос.

— Ничего, — ответил Капитан, — зато с ходами.

Чем крепче становился ветер, тем мудренее оказывались фразы, которыми обменивались члены команды.

— Штырь по штормовому! — приказал Капитан, и я опять ничего не понял. После того, как он полез за перчатками и надел непромокаемые сапоги, я начал ощущать себя не в своей тарелке. Идиллия таяла со скоростью мороженого на солнцепеке.

— Приодень юнгу! — Опять скомандовал Матросу Капитан. Мне помогли натянуть красивые красные штаны и такую же куртку. Затем выдали какую-то сбрую и проследили, чтобы я правильно ее надел на спасжилет.

— Риф! — выкрикнул Капитан, и я принялся вглядываться в кипящую перед яхтой пену. Матрос тем временем обвязывал грот веревками и глухо мычал: “Раскинулось море широко...” А море из синего стало серо-коричневым и покрылось белыми барашками гребней. Яхта шла с непривычным креном, периодически ударяясь о выскакивающую откуда-то сбоку волну. Картина была не из самых радужных. Голова кружилась, и я попросился вниз. Там слабо мерцал цветной экран навигатора, поскрипывала плита на камбузном кардане, а периодические удары волн скрадывало убаюкивающее журчание воды вдоль корпуса. Если бы не приступы тошноты, я бы ни за что опять не вылез на палубу — там было страшно. Ветер уже выл, в резко опустившемся мраке вздымавшиеся по курсу валы холодили душу. “Тот, кто в море не бывал, тот и страху не видал” — вспомнились строки из детства, и в душе противно заныло.

Положение спасали только невозмутимые физиономии Капитана и Матроса. “Храбрятся, что ли? Ведь еще парочка таких ударов, и мы пойдем ко дну! — стучало в голове...

Через несколько часов этого светопреставления Капитан, глядя на мерцающие на палубе дисплеи, сказал:

— Ну, вот и хорошо, увались!

После команды звук воды за бортом перешел в мерное шипение, а корпус яхты стал иногда подрагивать и мотаться из стороны в сторону, как последний вагон скорого поезда. К моему изумлению в каюту спустились оба — и Капитан, и Матрос, включили свет на камбузе и принялись там “кочегарить”. Вероятно, на моем лице читался немой вопрос, и Матрос не замедлил с ответом:

— Антиглюк-Федя! Ты ж видел, он может.

— А как это ваш “глюкогон&3148; стал Федей? — поинтересовался вяло я.

— В плохую погоду нельзя без одушевленного рулевого. Иначе — кранты.

В этот момент Капитан развернулся от камбуза, и ковшик в его руках пахнул божественным ароматом глинтвейна.

— Ну, пора тебе, юнга, выпить за крещение. Первый раз штормуешь?

После кружки горячего напряжение в душе спало, и меня мигом сморил сон. А проснулся я от нестерпимого давления внутри. Вот он грог-глинтвейн! Яхту по-прежнему мотало из стороны в сторону, но я подумал, что садится на горшок мне уже как-то не к лицу. Наверху распогодилось; заметно посветлело, края облаков сверкали золотом. Еще ревел ветер, но это бодрило.

— Раз проснулся, будем завтракать, — радостно сообщил мне Матрос, — намаялись за ночь! А там и на боковую.

В кокпите он опять пристегнул меня карабином к ярко-желтому стропу, прислонился к рубке и прикрыл глаза.

Окружающий пейзаж уже казался привычным. Черно-зеленые валы с барашками, летящая пена, несущиеся облака... Мысль о том, чтобы лезть вниз, в гальюн была невыносима, я решился справить нужду прямо с кормы и пополз на коленях к релингу. Яхту продолжало мотать. Это нельзя было назвать качкой: ее именно мотало из стороны в сторону под аккомпанемент хрюкающе-мурлычащего Феди. Я уже начал блаженно обозревать горизонт и бешенный кильватерный след, как вдруг рулевой хрюкнул особенно яростно, яхту сильно дернуло, и я вывалился за корму аккурат между рулями. Удар о воду мне показался таким же, как при падении на асфальт со скейтборда. Меня сильно дернуло за “сбрую” и (жилет и куртка уже были расстегнуты) напор воды моментально сделал из верхней части красных штанов парашют. Лямки продержались секунду и порвались. Замечательные штаны вывернулись до щиколоток и “парализовали” мои ноги. Я судорожно вспоминал инструкцию для упавших из самолета за борт. Свисток... Лампочка жилета... Только бы фал не оборвался... Но как свистеть под водой? Со стороны все это, наверное, выглядело забавно: мужик без штанов, в ворохе брызг несется на веревке за яхтой...

Мне показалось, что прошла вечность. Я судорожно пытался глотнуть воздуха, но не успел сделать и пары вдохов, как над кормовым релингом показалась недовольная физиономия Матроса. Убедившись, что я на привязи, он дернул какую-то веревку, грот захлопал, и яхта замедлила ход. Меня все еще тащило с приличной скоростью, но дышать стало легче. И тут я ощутил холод. Он стремительно наполнял тело, ноги уже почти не ощущались. Наконец, раздался треск лебедки, и меня стали подтаскивать к корме, как огромного тунца. “Случись это в тропиках, — мелькнула идиотская мысль, — акулы бы уже полакомились мною, как живцом.” Авторулевой продолжал хрюкать. Матрос взял багор и деловито отпихнул мое практически неподвижное тело, мешавшее опустить трап.

— Ухватиться сможешь? — спросил Матрос. Стуча зубами, я замотал головой. Он подтащил меня к трапу, но вдруг заржал, сказал &3147;подержись пока” и мигом исчез.

— Сволочь! — подумал я. — Замерзну же!

Матрос вернулся мигом и тут же полыхнул вспышкой.

— Ты! Говнюк! — заорал я из последних сил: стреноженный вывернутыми штанами, в намокшей тяжелой одежде, я не мог подняться самостоятельно по трапу.

— Потом спасибо скажешь, — ответил Матрос, втаскивая меня рывком в кокпит. — Такие фотки бывают раз в жизни...

Он помог мне раздеться и разбудил Капитана.

— Шеф, нужен спирт для юного купальщика, — проговорил он в каюту.

— А ты, оказывается, любитель шокирующих удовольствий, — сказал заспанный капитан.

Мне налили четверть стакана чистого спирта с кубиками льда, таявшими в заиндевевшем стакане. Задавать вопросы уже не было сил, и я молча проглотил смесь, ледяную и тягучую.

— Еще столько же, и давай под одеяло, греться, — скомандовал Капитан. — Разбор полетов — по приходу.

Тепло постепенно возвращалось в мой организм, и я с благодарностью вспомнил нашу неожиданную встречу в аэропорту.